По галерее Гостиного двора бесцельно двигается пестрая толпа самого разношерстного народа и приценивается к выставленным на столах сластям, безделушкам и книгам. Теснота страшная, доходящая в некоторых местах до давки. То там, то сям протискиваются сквозь толпу здоровые детины в тулупах, продающие с рук какого-нибудь «чертика» в банке, дерущихся петушков, детский телефон или красный воздушный шар. Бродят и присущие каждому гулянью франтоватые «стрекачи» с пряничными баграми и топорами на плечах и, как водится, стараются задеть молоденьких дам, дабы пристать к ним с разговором. В большинстве случаев уста проходящих жуют. На вербах едят пряники даже и те, кто никогда их не ест.
Вот пара стрекачей с пряничными топорами в руках идет по следам двух молоденьких девушек. Одна из них несет искусственный розан в горшочке. Стрекачи стараются завязать разговор.
– Не знаешь, кому отдать преимущество: розану или его владелице, – говорит над самым ухом девушки один из стрекачей в налощенном цилиндре на голове.
Девушка старается отвернуться, сдерживая улыбку, но стрекач не отстает. Другой является на подмогу.
– Дивлюсь, как это ты сравниваешь с розаном, – возражает он товарищу. – Хорошенькую девицу я скорей сравнил бы с бутоном.
– Банкового кассира купить не желаете ли? – восклицает рослый дети на в полушубке, суя проходящим чуть не под нос классического вербного чертика в банке.
– Купите вот, барышни, себе кассира в банке, – пристает к девушкам стрекач. – Отличный жених выйдет. Он давно уже в банке сидит, значит, в лучшую успел его ограбить.
– Отвяжитесь, пожалуйста!
– Да мы к вам и не привязаны. У нас даже и веревки нет.
Одна из девушек предлагает другой сластей.
– Довольно, Надя, зубы заболят, мы ели.
– Вот уж на ели-то вовсе не похожи. Скорей же вы незабудки, – не унимаются стрекачи.
– А вы так вот дерево, сосна! – выходит из терпения девушка.– Ошибаетесь, совсем не со сна. Еще в девять часов утра встали, а теперь два часа.
Вот пара стрекачей с пряничными топорами в руках идет по следам двух молоденьких девушек. Одна из них несет искусственный розан в горшочке. Стрекачи стараются завязать разговор.
– Не знаешь, кому отдать преимущество: розану или его владелице, – говорит над самым ухом девушки один из стрекачей в налощенном цилиндре на голове.
Девушка старается отвернуться, сдерживая улыбку, но стрекач не отстает. Другой является на подмогу.
– Дивлюсь, как это ты сравниваешь с розаном, – возражает он товарищу. – Хорошенькую девицу я скорей сравнил бы с бутоном.
– Банкового кассира купить не желаете ли? – восклицает рослый дети на в полушубке, суя проходящим чуть не под нос классического вербного чертика в банке.
– Купите вот, барышни, себе кассира в банке, – пристает к девушкам стрекач. – Отличный жених выйдет. Он давно уже в банке сидит, значит, в лучшую успел его ограбить.
– Отвяжитесь, пожалуйста!
– Да мы к вам и не привязаны. У нас даже и веревки нет.
Одна из девушек предлагает другой сластей.
– Довольно, Надя, зубы заболят, мы ели.
– Вот уж на ели-то вовсе не похожи. Скорей же вы незабудки, – не унимаются стрекачи.
– А вы так вот дерево, сосна! – выходит из терпения девушка.– Ошибаетесь, совсем не со сна. Еще в девять часов утра встали, а теперь два часа.
Стоящий на пороге франтоватый приказчик остановил нарядную даму с двумя мальчиками.
– Супруг ваш здоров ли? – спрашивает он.
– Слава Богу, но только все поясница болит, – отвечает дама. – Пола гаю так, что от сиденья в трактире. Иной день по семи раз… Тут ведь у не го очистка мусора была по казенным местам, – ну, с одним смотрителем, с другим, с третьим. Угостишь человека – десяток коек выгадаешь. Я уж и не препятствую.
– А вчера у нас папенька пьян был, – вставляет свое слово мальчик.
– Ах, какой ты дрянной мальчишка! – возмущается мать. – Когда же это было? Вот за ухо тебя!
– За ухо – оторвешь, а вы лучше за вихор! – подает совет кто-то из мимо проходящих.
– Вот срам-то! Пойдемте домой, коли не умеете держать себя! – восклицает дама и, кивнув приказчику, тащит ребятишек за руки.
Те ревут.
– Запахните, Анна Дмитриевна, тальму-то, а то здесь шильничества много; как раз кошелек из кармана выудят! – предостерегает ее приказчик.
– К нам, господа! Преотменная еда! Сам бы ел, да деньги нужны! – зазывает балагур-мужик, стоящий около столика со сластями.
Подходит пожилой купец в фуражке с большим наваленным дном. В руках у него громадный пучок вербы. С ним маленький сынишка в длинном пальтишке, сшитом «на рост».
– Давай-ка коврижку медовую, да только помягче , – говорит купец.
– Халвы хочу, – заявляет мальчишка.
– Нельзя халвы, халва скоромная, – дает ответ купец. – Козье молоко туда мешают.
– Помилуйте, что вы, ваше степенство, стоит ли козье молоко мешать? Да и где его здесь возьмешь? – возражает торговец. – Возьмите фунтик. Право, не скоромная. Тут сахар, миндальное молоко да розовое масло, что архиереи себе руки мажут. К архиерейской руке по постам прикладываетесь же? Какая тут скоромь!
– Да ты врешь! Знаем мы вас тоже. Вам бы только продать, а о грехе человеческом дела нет. Побожись, коли постная.
– Ей-Богу, постная!
– Нет, ты сними шапку, взгляни на небо и перекрестись.
– Да что вы, ваше степенство! Ей-ей, нехорошо, народ смотрит, – упирается мужик, однако снимает шапку и крестится.
– Ну, коли так, отвесь фунтик. А конфекты эти самые у тебя без серы?
– Зачем же с серой-то? Помилуйте! Что вы?..
– Мало ли зачем! Говорят, для цвета эту самую серу примешивают, чтоб цвет нагнать. Ну, а что за радость, ежели ребятишки наедятся и у них начнут животы болеть? Ежели без серы – то тоже насыпь фунтик.
– Смело берите! Ничего не подмешано.
– И кирпичу толченого, скажешь, для веса тоже не подмешано? – спрашивает купец. – Эх ты! Кирпич во все конфекты идет. Сахар-то почем? Ну, да уж кирпич – Бог с ним! Только на зубах хрустеть будет, а животам не тревога!
Две дамы покупают у бабы вербу, выбирая ее в корзинке. Баба старается навязать им несколько пучков.
– Куда нам столько! Что ты! – восклицают дамы.
– По хозяйству, сударыня, пригодится, – отвечает баба. – Ежели у кого ребятишки маленькие, то лучших розог и желать не надо. Все лучше, чем из веника-то выдергивать. У вербы прут гибкий, к телу ласковый.
– Нет, нет. Мы не сечем своих детей. Нынче уж розги-то из моды вышли.
– Полноте, сударыня! Никогда они из моды не выйдут, – уверяет баба.
– Батюшки, у меня сейчас кошелек из кармана вытащили! – раздается в толпе визгливо-слезливый женский голос.
– Слышишь, кошелек вытащили, – громко замечает какой-то франт приятелю. – Бьюсь об заклад, что это кассир какого-нибудь банка согрешил для практики! – острит он.
Окружающие смеются.
– Супруг ваш здоров ли? – спрашивает он.
– Слава Богу, но только все поясница болит, – отвечает дама. – Пола гаю так, что от сиденья в трактире. Иной день по семи раз… Тут ведь у не го очистка мусора была по казенным местам, – ну, с одним смотрителем, с другим, с третьим. Угостишь человека – десяток коек выгадаешь. Я уж и не препятствую.
– А вчера у нас папенька пьян был, – вставляет свое слово мальчик.
– Ах, какой ты дрянной мальчишка! – возмущается мать. – Когда же это было? Вот за ухо тебя!
– За ухо – оторвешь, а вы лучше за вихор! – подает совет кто-то из мимо проходящих.
– Вот срам-то! Пойдемте домой, коли не умеете держать себя! – восклицает дама и, кивнув приказчику, тащит ребятишек за руки.
Те ревут.
– Запахните, Анна Дмитриевна, тальму-то, а то здесь шильничества много; как раз кошелек из кармана выудят! – предостерегает ее приказчик.
– К нам, господа! Преотменная еда! Сам бы ел, да деньги нужны! – зазывает балагур-мужик, стоящий около столика со сластями.
Подходит пожилой купец в фуражке с большим наваленным дном. В руках у него громадный пучок вербы. С ним маленький сынишка в длинном пальтишке, сшитом «на рост».
– Давай-ка коврижку медовую, да только помягче , – говорит купец.
– Халвы хочу, – заявляет мальчишка.
– Нельзя халвы, халва скоромная, – дает ответ купец. – Козье молоко туда мешают.
– Помилуйте, что вы, ваше степенство, стоит ли козье молоко мешать? Да и где его здесь возьмешь? – возражает торговец. – Возьмите фунтик. Право, не скоромная. Тут сахар, миндальное молоко да розовое масло, что архиереи себе руки мажут. К архиерейской руке по постам прикладываетесь же? Какая тут скоромь!
– Да ты врешь! Знаем мы вас тоже. Вам бы только продать, а о грехе человеческом дела нет. Побожись, коли постная.
– Ей-Богу, постная!
– Нет, ты сними шапку, взгляни на небо и перекрестись.
– Да что вы, ваше степенство! Ей-ей, нехорошо, народ смотрит, – упирается мужик, однако снимает шапку и крестится.
– Ну, коли так, отвесь фунтик. А конфекты эти самые у тебя без серы?
– Зачем же с серой-то? Помилуйте! Что вы?..
– Мало ли зачем! Говорят, для цвета эту самую серу примешивают, чтоб цвет нагнать. Ну, а что за радость, ежели ребятишки наедятся и у них начнут животы болеть? Ежели без серы – то тоже насыпь фунтик.
– Смело берите! Ничего не подмешано.
– И кирпичу толченого, скажешь, для веса тоже не подмешано? – спрашивает купец. – Эх ты! Кирпич во все конфекты идет. Сахар-то почем? Ну, да уж кирпич – Бог с ним! Только на зубах хрустеть будет, а животам не тревога!
Две дамы покупают у бабы вербу, выбирая ее в корзинке. Баба старается навязать им несколько пучков.
– Куда нам столько! Что ты! – восклицают дамы.
– По хозяйству, сударыня, пригодится, – отвечает баба. – Ежели у кого ребятишки маленькие, то лучших розог и желать не надо. Все лучше, чем из веника-то выдергивать. У вербы прут гибкий, к телу ласковый.
– Нет, нет. Мы не сечем своих детей. Нынче уж розги-то из моды вышли.
– Полноте, сударыня! Никогда они из моды не выйдут, – уверяет баба.
– Батюшки, у меня сейчас кошелек из кармана вытащили! – раздается в толпе визгливо-слезливый женский голос.
– Слышишь, кошелек вытащили, – громко замечает какой-то франт приятелю. – Бьюсь об заклад, что это кассир какого-нибудь банка согрешил для практики! – острит он.
Окружающие смеются.