Сказка
Николай Лапин
На крутом берегу реки Нерли, где ласточки взмывали стремительно в голубизну неба из своих гнезд, а в камышах прятались цапли, стоял княжеский лагерь, полный людьми, словно улей, по которому суетливо, как пчелы, носились слуги, неся то какую-нибудь утварь, то припасы, то напитки. Все полнилось в нем веселием, разгулом, удальством, ведь это был лагерь одного из самых известных весельчаков двенадцатого столетия, суздальского князя Юрия Долгорукого.
Шатер его, словно гордая птица лебедь, переливаясь белизной, возвышался над остальными. Внутри же полулежал на медвежьей шкуре сам князь. Лицо его, несмотря уже на немалый возраст и седину в бороде, дышало довольством, а в серых глазах все так же, как в молодости, играли огоньки ребячества, словно не хотел Юрий признавать годов почтенных своих. Рубаха его была усыпана златом и серебром, в руках держал он кубок с дорогим вином, ноги его словно готовились пуститься в пляс, а на колени, утробно урча, положил голову верный ирбис – снежный барс, чудо, подаренное князем Святославом.
Пир гремел в княжеском шатре, словно гром, разносясь эхом над рекой. Вино и мед лились потоками, опьяняя разум, развязывая языки. Запах жареного мяса и пряных трав щекотал ноздри, приглашая отведать кушанья. За столом восседали бояре и дружинники, их лица лоснились от жира и хмеля, речи переплетались с песнями гусляров, воспевавших подвиги да молодецкую удаль былых дней.
Лишь один человек не веселился и не пил на этом пиру. Сын Юрия – Андрей. Было ему немногим больше тридцати, в ореховых глазах его плескалась какая-то странная грусть, лицо хранило память о многих сражениях, что шрамами легли на него. Отличался он от других не только нелюбовью к пьянству, но и даже одеждой своей: котт весь расшитый золотом и жемчугом, сюрко, плащ, на котором была изображена башня. Еще совсем юным, почти мальчиком, уехал он из родных краев, чтобы познать чужеземную мудрость и вот вернулся наконец-то домой.
Именно в его честь Юрий велел устроить праздник, но Андрей чувствовал себя чужим на этом пиру. Долгие годы он провел, обучаясь в Византии и Латынской земле, сражаясь в далекой Палестине, молясь у гроба Господня. Он смотрел на иные законы и чужие порядки, хотел лучшие из них принести на родную землю, но когда он вернулся, то увидел, что нет согласия на Руси, нет ни у кого желания менять что-то, а лишь проливают князья кровь за обладание стольным Киевом.
Шатер его, словно гордая птица лебедь, переливаясь белизной, возвышался над остальными. Внутри же полулежал на медвежьей шкуре сам князь. Лицо его, несмотря уже на немалый возраст и седину в бороде, дышало довольством, а в серых глазах все так же, как в молодости, играли огоньки ребячества, словно не хотел Юрий признавать годов почтенных своих. Рубаха его была усыпана златом и серебром, в руках держал он кубок с дорогим вином, ноги его словно готовились пуститься в пляс, а на колени, утробно урча, положил голову верный ирбис – снежный барс, чудо, подаренное князем Святославом.
Пир гремел в княжеском шатре, словно гром, разносясь эхом над рекой. Вино и мед лились потоками, опьяняя разум, развязывая языки. Запах жареного мяса и пряных трав щекотал ноздри, приглашая отведать кушанья. За столом восседали бояре и дружинники, их лица лоснились от жира и хмеля, речи переплетались с песнями гусляров, воспевавших подвиги да молодецкую удаль былых дней.
Лишь один человек не веселился и не пил на этом пиру. Сын Юрия – Андрей. Было ему немногим больше тридцати, в ореховых глазах его плескалась какая-то странная грусть, лицо хранило память о многих сражениях, что шрамами легли на него. Отличался он от других не только нелюбовью к пьянству, но и даже одеждой своей: котт весь расшитый золотом и жемчугом, сюрко, плащ, на котором была изображена башня. Еще совсем юным, почти мальчиком, уехал он из родных краев, чтобы познать чужеземную мудрость и вот вернулся наконец-то домой.
Именно в его честь Юрий велел устроить праздник, но Андрей чувствовал себя чужим на этом пиру. Долгие годы он провел, обучаясь в Византии и Латынской земле, сражаясь в далекой Палестине, молясь у гроба Господня. Он смотрел на иные законы и чужие порядки, хотел лучшие из них принести на родную землю, но когда он вернулся, то увидел, что нет согласия на Руси, нет ни у кого желания менять что-то, а лишь проливают князья кровь за обладание стольным Киевом.
– Что не весел, сын мой, вина не пьешь? – громко спросил Юрий, гладя своего ирбиса.
– Да, просто не хочется, батюшка, – уклончиво отвечал Андрей.
– Эх, видать, материнская кровь говорит в тебе, – усмехнулся Юрий, – где видано такое на Руси, чтобы князь не бражничал?
Юрий наставительно поднял палец, сын же его решил промолчать.
– А ты как надолго ли к нам? Иль снова уедешь? – вновь спросил Юрий после неловкой паузы.
– Навсегда, батюшка, уж больно соскучился по полям, лесам и рекам родным.
– То-то же, нечего по землям заморским тебе ездить, пора тут за дело приниматься. Что замыслил делать-то теперь?
– Во Владимир поеду.
– Во Владимир? – Юрий нахмурился. – Что делать тебе в этом захолустье, для чего время свое понапрасну тратить?
– Да привез я с собой мастеров с земли Фряжской, хочу построить город, которому равных нету, чтобы стал он главным на Руси всей.
– Чудные вещи ты говоришь, есть уже такой город, Киев, мать всех городов русских.
– Да, только грызутся за него князья, как собаки, учуявшие кость. Я же хочу город, вокруг которого вся земля объединится.
– Это что ж я тоже собака, – усмехнулся Юрий, крепко обиделся он: большую часть своей жизни потратил на борьбу за великокняжеский стол. Сильно теперь задели его слова сына. – Желаешь Киев, сердце Руси, вырвать, да новое поставить? Вырвать то, за что я годами кровь проливал, то, к чему всю жизнь стремился? Твое право, уж не отрок, муж, но не жди от меня помощи.
– Я и не просил ее, батюшка, только благословение отцовское.
Но Юрий лишь отмахнулся от сына, как от надоедливой мухи, да продолжил вино пить и с гуслярами потешаться.
«Иногда, чтобы построить новое, нужно разрушить старое», – сказал про себя Андрей и тихонько вышел из шатра. Ночь уже спустилась на землю, обволакивая все вокруг сном, а на бархатном небе зажглись алмазные звезды и серебряное блюдце луны.
Андрей покинул пределы лагеря, вокруг чирикали и пели мелкие птички, где-то ухал филин. Князь вдохнул полной грудью, пробуя родной воздух на вкус, он был сладким и влажным, совсем не как сухой воздух чужих стран.
Он шел по берегу уснувшей реки, не ведая, какое будущее его ждет, сколько битв ему предстоит и сколько городов он построит. Пока в сердце его лишь зрело зерно, которое скоро разрастется могучим древом, что зовется Россией.
– Да, просто не хочется, батюшка, – уклончиво отвечал Андрей.
– Эх, видать, материнская кровь говорит в тебе, – усмехнулся Юрий, – где видано такое на Руси, чтобы князь не бражничал?
Юрий наставительно поднял палец, сын же его решил промолчать.
– А ты как надолго ли к нам? Иль снова уедешь? – вновь спросил Юрий после неловкой паузы.
– Навсегда, батюшка, уж больно соскучился по полям, лесам и рекам родным.
– То-то же, нечего по землям заморским тебе ездить, пора тут за дело приниматься. Что замыслил делать-то теперь?
– Во Владимир поеду.
– Во Владимир? – Юрий нахмурился. – Что делать тебе в этом захолустье, для чего время свое понапрасну тратить?
– Да привез я с собой мастеров с земли Фряжской, хочу построить город, которому равных нету, чтобы стал он главным на Руси всей.
– Чудные вещи ты говоришь, есть уже такой город, Киев, мать всех городов русских.
– Да, только грызутся за него князья, как собаки, учуявшие кость. Я же хочу город, вокруг которого вся земля объединится.
– Это что ж я тоже собака, – усмехнулся Юрий, крепко обиделся он: большую часть своей жизни потратил на борьбу за великокняжеский стол. Сильно теперь задели его слова сына. – Желаешь Киев, сердце Руси, вырвать, да новое поставить? Вырвать то, за что я годами кровь проливал, то, к чему всю жизнь стремился? Твое право, уж не отрок, муж, но не жди от меня помощи.
– Я и не просил ее, батюшка, только благословение отцовское.
Но Юрий лишь отмахнулся от сына, как от надоедливой мухи, да продолжил вино пить и с гуслярами потешаться.
«Иногда, чтобы построить новое, нужно разрушить старое», – сказал про себя Андрей и тихонько вышел из шатра. Ночь уже спустилась на землю, обволакивая все вокруг сном, а на бархатном небе зажглись алмазные звезды и серебряное блюдце луны.
Андрей покинул пределы лагеря, вокруг чирикали и пели мелкие птички, где-то ухал филин. Князь вдохнул полной грудью, пробуя родной воздух на вкус, он был сладким и влажным, совсем не как сухой воздух чужих стран.
Он шел по берегу уснувшей реки, не ведая, какое будущее его ждет, сколько битв ему предстоит и сколько городов он построит. Пока в сердце его лишь зрело зерно, которое скоро разрастется могучим древом, что зовется Россией.