Письма из провинции

Из Уфы (Деревня о низких ценах на хлеб)

Нынешней весной мне пришлось отправиться верст за тридцать в одну из окрестных деревень. Крестьянин, везший меня, был весьма словоохотлив, а потому разговоры наши не прекращались всю дорогу; живая речь и, видимо, сильный интерес Тимофея (так звали моего возницу) к затронутой мной теме несколько сглаживали те рытвины и ухабы, которые к весне на наших трактах заставляют путника испытывать нечто подобное морской качке. Темой разговора было, конечно, современное положение крестьянского хозяйства. Я, между прочим, сообщил Тимофею, что недавно вышли две толстые книжки московских профессоров, трактующие о влиянии низких цен на крестьянское хозяйство.
– Ну, что же, как они говорят?
– Да вот заявляют в этих самых книжках, что низкие цены мужику выгоднее, чем высокие; невыгодны они, мол, только для помещиков, вообще для крупных хозяйств, которые обрабатывают землю наймом.
– Вот так, так! Да как же это они установили? Ужли этим ученым неизвестно, что мы теперь разоряемся из этих самых цен? Ну, ты подумай только! Вот я хоть, к примеру. Хотел арендовать землю, как в прошлые года, да невмоготу. Хоть и дешева она стала, да ведь хлеб-то дешев, а потому деньги больно дороги. Ноне 20-то копеек, а, почитай, пуд хлеба!
– Ну, а вот послушай, что говорит один из петербургских ученых, – и я изложил Тимофею небольшую выдержку из речи г. Яроцкого в Вольно-экономическом обществе!¹
– То есть как же это натуральное? – спросил Тимофей.
– Ну, значит, такое хозяйство, которое или совсем своих продуктов, хлеба, например, не продает, или продает только по малости.
– И это, то есть, мы, мужики, в натуральном этом хозяйстве состоим? По малости, дескать, хлеба и там другого прочего продаем?
– Да, ты и вообще сами крестьяне, как думает этот ученый.
– Ну, видно, твои там ученые совсем толков не знают насчет нас, мужиков. По малости, говорит. Да как же это по малости? Чаю, сахару надо? Ситцу на сарафан, или же рукава бабам надо? Табаку надо? Водки к празднику надо? Да ведь ежели все перечесть, так мало ли наберется! А ведь вся эта бакалея не смотрит на то, что хлеб дешев: не дешевеет, а совсем на против – сахар-то вон 17 коп. фунтик! А 17-то коп. – это ведь немного-не много не пуд хлеба! То-то вот и есть! Возик хлеба вывезешь на базар; ты в него хлеба-то 20 пудов насыпал – сколько тут труда-то было! – А с базара, коли привезешь 5-6 рублей, так и то, слава Богу. Вот тут и поворачивайся, как знаешь. А он «натуральное» говорит! Ах, голова его садовая! Ведь ежели у меня бакалеи-то этой в расходе и мало, так-хлеба-то ведь за нее отдать нужно много, да все больше и больше, коли грош ему цена.
– Ну, и насчет земли опять, – продолжал Тимофей, оправив трубку, сильно затянувшись и сплюнув. – Дескать, помещик из-за дешевизны хлеба сам землю обрабатывать не станет и сдаст или продаст землю мужику, который ее своими руками обработает. Просто оно, дело-то выходит, да не совсем! Земля-то дешева, слов нет, больно дешева, да деньги дороги, вот где корень-то. Вот посмотри, что у нас в округе делается. Завьялихина земля, Смирнова – лежит, Ивановых – лежит! А ведь просят за ренду дешево, а все же не возьмешь ты ее! Денег-то совсем нет, а ведь тут, хоть сколько ни на есть, да плати. Ну, да и то прими в расчет. Ты ее теперь обработай, посей, убери, расходов-то на рабочих и на все другое сколько? А там хлеб вывезешь на базар, так за него, может, еще меньше того, что ныне дадут. А он «натуральное» говорит! Вот и натурально, что барин и больше ничего, и мужицких наших делов совсем не знает. Помещикам, говорит, разор… Ишь ты! А нам, мужикам, дескать, низкие цены нипочем, выдержим… Да ты посмотри вон у Аксакова-то², амбары до сусек полны хлебом. Что мне, говорит, продавать его теперь, обождем. Ну, и ждет, и целая тыща пудов хлеба лежит. И может, дождется цен-то. Да в том вся и модель-то, что у него капиталы, что податей там и повинностей, если прикинуть их на эти самые капиталы, много ли с него сойдет? Ну, он, значит, и делает пока другие обороты. А наш брат, небось, не подождет. Как осень-то подойдет, как начнут с тебя-то подати, то за ренду, то то, то другое, ну, тут и поплывет все на базар. А будешь ждать, так того и смотри, что-либо скот продадут, либо другую какую каверзу учинят; ну, а если мужик поплоше, так и под рубашку заглянуть можно, а тут уж до жданья ли…
– Ну, положим, – прервал я его, – тебе никакие цены на хлеб невыгодны потому, что ты много его засеваешь, много, значит, и продавать должен. Но ведь бедный-то мужик, который, пожалуй, больше покупает хлеба, чем продает – ему-то ведь дешевый хлеб выгоднее?

– Нет, и ему не выгоднее. Вот, к примеру, башкиры около нас живут, беднота все – под гребенку. Ну, он, коли хлеба ему покупать надо, в работе, значит, нуждается и свое там, какое ни на есть хозяйство ведет, да еще наймом, батрачеством, значит, промышляет. Вот теперь хлеба у него свово мало. Покупать он должен его куда больше. Это верно, да ведь купилы то дороги! Ты вот сам рассуди: арендовал я раньше 10-15 десятин, а теперь и 5 не возьмешь; раньше мне, значит, нужно было сколько народу-то? А теперь, может, втрое меньше. Вот он, значит, без работы. Хлеб-то хоть и дешев, а купить его все же не на что. Ему бы тоже, как твой ученый думает, самому землю в аренду взять – дешева ведь земля-то! Да ведь где же ему деньги-то взять? Хоть и немного, да все же их взять ведь надо откуда-нибудь. А тут вот вся и загвоздка, что взять их неоткуда, потому что работы у него нет, потому что хлеб-то – грош ему цена.
– Нет, барину-то, пожалуй, еще и не такой разор, – начал дальше после небольшого перерыва продолжал свою мысль Тимофей. – Не такой ему разор, как нашему брату, мужику, богатому ли, бедному ли. А он, вишь ты, установил: помещикам разорение, а мужику ничего. И книга эта, говоришь ты, для министера сочинена, для того, что податьми, да акцизами там заведует?
– Не для министра, а на его запрос, – поправил я Тимофея.– То-то я так и смекаю. Ведь этот-то министр самый главный из всех. В его руках все подати, налоги, акцизы – все наши животы. Теперь, значит, коли ученые ему сказали, что барину разорение, а мужику ничего, так, значит, он так про себя и будет разуметь. Барам, полагать надо, теперь разные банки там, да ссуды пойдут, а нам подати да налоги… А чтобы министру этому самому нас, мужиков, спросить, мы бы ему все как есть по правде изложили…
– Ну, да ведь и ученые-то тоже по правде излагали, – возразил я Тимофею. – Только по-твоему теперь выходит, что они ошиблись. Вот этот ученый, про которого я тебе читал, думает, что теперь, как земля, значит, дешева стала, так крестьяне ее станут скупать у помещиков. Ты как на этот счет полагаешь?
– Да, как дело выходит очень просто: может, твои там ученые и ученые, да только насчет мужицкой жизни у них понятиев мало. Вот, как примеру, теперь бы землишка у меня своя и скот, и домишка – все как следует. Ну, вот продается около нас земля. Крестьянский банк даст 35 р. На десятину, а с нас требуется 8 руб. приплаты, значит. Ну, барин, который эту землю про дает, 5 руб. рассрочивает; выходит таким манером, что приплатить-то нужно всего 3 руб. с десятины. А поверишь, нет их сейчас, ну, вот, что хошь, нет. Ежели хлеб продать, так не продать, а даром отдать, скот тоже но не на базар совсем без цены стоит. Ну, а я все же, не как все осоргинцы³, да и то вот не могу с силами собраться купить эту землю. И так, вся наша деревня, а мы ведь богатыми считаемся! Осоргинцы-то где возьмут эти 3 рубля, коли у них за недоимку ныне осенью самовары продавали. Оно, положим, банк есть, да ведь приплаты ему нужно, без приплаты не покупает он землю.
– Вот, значит, и выходит сосем наоборот, как ежели сравнить с твоими учеными, – язвительно прибавил Тимофей, стегнув гусевую и передернув вожжами, – он, ученый-то твой, говорит, что землю купить теперь мужику самый раз – земля, дескать, дешева, барин разорится, а на деле выходит, что Завьялихина земля лежит, Смирнова лежит, Ильиных – лежит, и никто ее не покупает.
– Ну, положим, мужикам, которые ведут свое хозяйство, бедные ли они, как осоргинцы, или богатые, как ты вот, например, низкие цены невыгодны. Ну, а те, которые наймом только живут, которые своего хлеба не сеют? Вот один московский ученый думает, что плата рабочему выше бывает при низких ценах, чем при высоких; дескать, при высоких ценах мужик готов работать из-за хлеба⁴.

– Ну, вот уж и прямо видно, что самый этот твой ученый никаких понятиев насчет нашей жизни не имеет. При высоких ценах мужик, говорит, готов работать из-за хлеба. Ах, голова его садовая! Да вон теперь цены то низки, а осоргинцы да соседние башкиры Бога молят, дай им только работы. Ты их теперь за какухошь плату возьмешь. А почему? А все потому, что Смирнов землю свою не обрабатывает, Завьялиха и все прочие то же; и в ренду-то ее теперь, почитай, что не берут. Мы вот, нагоркинские⁵, может, втрое меньше ее теперь арендуем; одни, потому что и арендовать то не на что, даром, что собственники, а другие, – потому что не стоит ее много брать – работа дороже станет, чтобы ее обрядить, чем с нее хлеба продашь. Ну, и все рендатели кругом также. Вот, значит, батраков да рабочих стали теперь втрое меньше нанимать. А ведь есть-то им все же нужно, брюхо с руками не справляется – ему свое подай. Теперь они, значит, и ходят, да Христом Богом, да Аллахом умоляют – дай работы; т.е. как есть из за хлеба готовы работать. Ну, а в таких положениях большой платы не да ют, это малый ребенок и то смекнет.
В это время гусевая, задевши постромкой за сук, поскользнулась и упала в сугроб, Тимофей быстро выскочил из саней, распутал и поднял лошадь. Лошадь, как бы понимая оказанную ей услугу, нежно терла свою морду о его руку, в то время, как он поправлял на ней хомут.
– Эй, милыя! – гикнул он, усевшись в сани, и лошади снова понесли, подкидывая нас из одного ухаба в другой. Тимофей так увлекся критикой «моих», как он довольно язвительно прибавлял, ученых, что даже не потерял нити разговора, раскурив трубку, он стал дальше развивать свою мысль.
– Ну, а ежели хлеб-то дорог, так зато и работы больше, а значит и рабочих больше требуется, а потому и платы сходные бывают. Да чего, какая же плата может тут быть, коли хлеб-то лучше и совсем с поля не убирать, не нанимать для этого рабочих, а прямо стравить его скотом. Нет, уж на до, как ни кинь, а все твоим ученым мат выходит, все у нас насупротив их понятиев выходит.
– А главное ты подумай, – прибавил он довольно озабоченным тоном, – книгу-то ведь эти ученые для министера написали, да для самого главного, которого всеми повинностями, – да акцизами там заведует; это ведь тоже не шутка! Нас-то ведь не послушают, с нами разговоры короткие, а ученых то как же – им и книги в руки! Хотя я старался убедить Тимофея, что последний труд московских экономистов не есть еще руководство для министра финансов, при раскладке податей и налогов, однако, убедить его в этом мне, кажется, не удалось; он в душе остался при своем; ему казалось, что министр теперь и совсем думать не будет, что низкие цены мужику разор, и не только не сбавит разных налогов и акцизов, о чем у них в деревне толкуют, но, того и смотри, установить «приказом» навсегда низкие цены. <…>

1) «Хронический кризис цен может вынести только такая форма хозяйства, которая от цены не зависит, т.е. натуральное земледелие, запашка для себя. Низкий уровень цен губителен лишь для нашего капиталистического хозяйства и делает неизбежным переход земли к тем, кто обрабатывает ее собственными руками» («Русск.Ведом.» №68).
2) Один из крупных окрестных землевладельцев.
3) Осоргино – одна из окрестных деревень, отличающаяся своей бедностью.
4) «Неужели она (заработная плата) повышается при высоких ценах, когда мужик готов работать из-за хлеба» (г.Каблуков. «Русские Ведом.», №66).
5) Нагорки – деревня Тимофея.