Весна и традиции Международного женского дня задают тему разговора. Женщина дарует новую жизнь, наполняет мир красотой и вдохновляет мужчин на подвиги. А еще работает. Современная женщина свобод на в выборе профессии, реализует себя в самых разных сферах, особый спрос наблюдается на digital-специалистов, специалистов по ментальному здоровью и кибербезопасности. Тем не менее остались профессии, которые все еще считаются традиционно «женскими» – медсестра, преподаватель, стюардесса… А интересно, в царское время женщины работали?
Всем известно овальное блюдо, на котором хозяйки подают на стол любимую рус скую закуску – селедочку с лучком. Мало кто знает, что в царской России была та кая профессия, вернее сказать, промысел – селедочница. Так называли женщин, торговавших по дворам и по базарам селедкой. Чаще всего этим промыслом занимались приезжие из деревень: их гнала в город нужда. Обычно несколько женщин снимали жилье, поближе к рынку, на ко тором они закупали рыбу. Например, в Питере большинство селедочниц жили на Сенном рынке.
Целый день на ногах, в любую погоду, таскали они по городу огромный и тяже лый короб за спиной. Заходили во дворы, предлагали купить сельдь. Работа была тяжелой, но прибыльной: закупали рыбу по оптовой цене, с каждой проданной селедки продавщица зарабатывала одну копейку, а за день она могла продать до ста селе док. В удачный торговый день можно было заработать целый рубль, что по дореволюционным меркам было неплохим доходом. Неудивительно, что многие селедочницы не только сами занимались этим промыслом, но и приобщали к делу дочерей с детства.
В автобиографической книге Л. В. Успенского «Записки старого петербуржца» есть описание, так сказать, процесса разносной торговли в имперской столице.
«В подворотне нашего дома – Нюстадтская, 7, – как и во многих подворотнях рядом, висела железная доска. Черной краской по белой на ней было сурово выведено: Татарам, Тряпичнекам и протчим крикунам вход во двор строга воспрещаетца!
А они – входили. И сколько их было разных. И на сколько различных голосов, напевов, размеров и ритмов возглашали они во всех пропахших сложной смесью из кошачьей сырости и жареного кофе дворах свои откровения торговых глашатаев.
Приходила картинная – Елена Данько лет через пятнадцать охотно вылепила бы та кую фарфоровую статуэтку – крепкая, бой кая в такой мере, что с ей подобными и старшие дворники остерегались сцепляться, похожая, как я теперь понимаю, на лесковскую «Воительницу», женщина; крепко становилась посередь двора на аккуратно обутых в добрые полусапожки основательных ногах и запевала:
– Сельди галанские, сельди; сельди, се е-льди!
В ладной кацавеечке, в теплом платке, с румяным – немолодым, но все еще как яблоко свежим – лицом, она стояла спокойно и с достоинством. На ее левом плече уютно лежало деревянное коромыслице с подвешенными к нему двумя тоже деревянными кадочками – небольшими аккуратными, в хозяйку, с плотно пригнанными крышками. Третья кадочка, поменьше, – с любительским посолом – в руке.
Быстрые глаза так и бегают от окна к окну, рисованный пухлый рот вкусно шевелится. И вот уже открылась первая фор точка, и через зеленый продырявленный дощатый ящик-ларь, в каких хранили тог да вместо нынешних холодильников провизию (слова «продукты» никто и не слыхивал), перевешивается чья-то голова. И кадочки поставлены на мостовую, и кто-то сбегает – или неспешно сходит – по черной лестнице; и хлопает наружная дверь, и начинается торг:
– Марья Гавриловна, что давно не за ходила?
– Ах, милая ты моя ягодиночка, вино градинка ты моя золоченая, говела, бабынька, говела… Так уж и решилась: дело богово, посижу дома! Торговля-то наша – сущий грех…
Трудно даже припомнить их всех под ряд, служителей этого тогдашнего надо много сервиса – столько их было и по та ким различным линиям они работали…»
Целый день на ногах, в любую погоду, таскали они по городу огромный и тяже лый короб за спиной. Заходили во дворы, предлагали купить сельдь. Работа была тяжелой, но прибыльной: закупали рыбу по оптовой цене, с каждой проданной селедки продавщица зарабатывала одну копейку, а за день она могла продать до ста селе док. В удачный торговый день можно было заработать целый рубль, что по дореволюционным меркам было неплохим доходом. Неудивительно, что многие селедочницы не только сами занимались этим промыслом, но и приобщали к делу дочерей с детства.
В автобиографической книге Л. В. Успенского «Записки старого петербуржца» есть описание, так сказать, процесса разносной торговли в имперской столице.
«В подворотне нашего дома – Нюстадтская, 7, – как и во многих подворотнях рядом, висела железная доска. Черной краской по белой на ней было сурово выведено: Татарам, Тряпичнекам и протчим крикунам вход во двор строга воспрещаетца!
А они – входили. И сколько их было разных. И на сколько различных голосов, напевов, размеров и ритмов возглашали они во всех пропахших сложной смесью из кошачьей сырости и жареного кофе дворах свои откровения торговых глашатаев.
Приходила картинная – Елена Данько лет через пятнадцать охотно вылепила бы та кую фарфоровую статуэтку – крепкая, бой кая в такой мере, что с ей подобными и старшие дворники остерегались сцепляться, похожая, как я теперь понимаю, на лесковскую «Воительницу», женщина; крепко становилась посередь двора на аккуратно обутых в добрые полусапожки основательных ногах и запевала:
– Сельди галанские, сельди; сельди, се е-льди!
В ладной кацавеечке, в теплом платке, с румяным – немолодым, но все еще как яблоко свежим – лицом, она стояла спокойно и с достоинством. На ее левом плече уютно лежало деревянное коромыслице с подвешенными к нему двумя тоже деревянными кадочками – небольшими аккуратными, в хозяйку, с плотно пригнанными крышками. Третья кадочка, поменьше, – с любительским посолом – в руке.
Быстрые глаза так и бегают от окна к окну, рисованный пухлый рот вкусно шевелится. И вот уже открылась первая фор точка, и через зеленый продырявленный дощатый ящик-ларь, в каких хранили тог да вместо нынешних холодильников провизию (слова «продукты» никто и не слыхивал), перевешивается чья-то голова. И кадочки поставлены на мостовую, и кто-то сбегает – или неспешно сходит – по черной лестнице; и хлопает наружная дверь, и начинается торг:
– Марья Гавриловна, что давно не за ходила?
– Ах, милая ты моя ягодиночка, вино градинка ты моя золоченая, говела, бабынька, говела… Так уж и решилась: дело богово, посижу дома! Торговля-то наша – сущий грех…
Трудно даже припомнить их всех под ряд, служителей этого тогдашнего надо много сервиса – столько их было и по та ким различным линиям они работали…»